РУССКОЕ САМОДЕРЖАВИЕ. ИВАН ГРОЗНЫЙ

 

 

Лицевой летописный свод. Приписка тексту Царственной книги

 

Анонимный редактор царского летописца

 

В царствование Ивана Грозного был создан грандиозный летописный свод. Он описывал всю историю человечества в виде смены великих царств. Венцом развития изображалось царствование самого Ивана IV. Летопись эта называется «Лицевой свод», поскольку ее текст был иллюстрирован, написан «в лицах».

 

Еще никогда не было на Руси столь роскошной летописи. Все 10 томов свода были написаны на великолепной бумаге, специально закупленной во Франции из королевских запасов. На такой бумаге писали Генрих II, Карл IX, Генрих III, Екатерина Медичи. Более 15 000 искусно выполненных рисунков украсили текст. С особой тщательностью был изготовлен последний том овода, посвященный царствованию Ивана Грозного. Он охватывает события 1535—1567 гг. Этот том принято в науке именовать «Синодальным списком», поскольку он долгое время принадлежал библиотеке Синода.

 

Когда роскошный последний том Лицевого свода был в основном готов, чья-то рука прямо на чистовых иллюстрированных листах сделала многочисленные добавления к тексту, вставки, вычеркивания, исправления. Великолепная рукопись — плод долгих усилий составителей, редакторов, многочисленных писцов и художников — разом превратилась в черновик. Писцы и художники снова засели за свой кропотливый труд. Огромный том был заново переписан ровными рисованными буквами — полууставом. Рисунки на каждой странице были перерисованы. Каждое мельчайшее исправление последнего властного редактора было учтено и внесено в текст. Забракованные им рисунки были исправлены согласно его указаниям. Казалось бы, он мог быть доволен. Но ничуть не бывало. На новом роскошном экземпляре, который вошел в науку под названием «Царственная книга», та же рука сделала множество новых приписок и поправок — в десять раз больше, чем на листах Синодального списка. Но дело не в их числе. Новые приписки и поправки носят еще более остро политический характер, чем прежние. А главное — коренной переделке подверглись и те места, которые сам редактор собственноручно написал при прошлом редактировании.

 

Если к сказанному добавить, что именно из приписок познаются наиболее существенные события эпохи Ивана Грозного за 1533—1557 гг., то станет ясным, какое первостепенное значение имело выяснение их происхождения. Предстояло ответить на два основных вопроса. Кто автор приписок? Когда они были сделаны?

 

 

Содержание приписок наталкивало на мысль, что они делались не позднее 1570 г. В том году Грозный жестоко казнил своего «канцлера» — главу посольского приказа дьяка Ивана Михайловича Висковатого за измену. Между тем в последней приписке к Царственной книге Висковатый превознесен до небес. Ясно, что эта последняя приписка могла появиться только до изобличения его в измене, т. е. не позже 1569—1570 гг. С другой стороны, Синодальный список, на котором редактор делал свои первые приписки, доведен до описания событий 1567 г. Но обязательно ли все-таки приписки на нем делались после этой даты? Не могло ли быть так: на просмотр неизвестному нам редактору была представлена только та часть рукописи, которая была готова к моменту, когда он ее затребовал, а другая часть дописывалась уже после его правки?

 

Нашлось и прямое подтверждение выводу о том, что редактору была представлена не сразу вся рукопись, а только ее первая часть, доведенная до 1560 г, В дошедшей до нас описи архива Ивана Грозного, составленной в XVI в., обнаружилась такая запись: «Ящик 224. А в нем списки что писати в летописец лета новые. Прибраны от лета 1560 до лета 1567». Иначе говоря, мы имеем прямое указание, что в архиве хранились подготовленные для включения в летопись материалы за 1560—1567 гг., что точно соответствует размеру второй, нередактированной части Синодального списка. Отсюда же следует, что материалы, относящиеся к событиям до 1560 г., уже «не прибирались» и ни в одном из ящиков архива не хранились. Это значит, что они были «прибраны» раньше, использованы для упомянутого «летописца лет новых» и отосланы из архива.

 

Итак, первые приписки делались на рукописи, доведенной лишь до 1560 г. Таким образом, выясняем время, в течение которого могли быть сделаны приписки на Синодальном списке, а затем на Царственной книге: не раньше 1560 г. и не позже 1570-го.

Исследование приписок показывает, что первые из них — те, что на Синодальном списке, сделаны до начала опричнины, если можно так выразиться в мирное время, приписки же к Царственной книге делались в разгар опричнины, после многих измен и заговоров бояр, после жестоких с ними расправ.

 

В Синодальном списке под 1539 г. к рассказу о вражде между боярами Шуйскими и Вельскими в малолетство Ивана Грозного редактором сделана приписка: «...а боярина Михаила Васильевича Тучкова сослаша с Москвы в его село». Итак, специальной припиской редактор счел нужным подчеркнуть, что Михаил Васильевич Тучков явился жертвой усобицы. В Царственной книге этой приписки нет, и Тучков из жертвы усобицы превратился в одного из зачинщиков кровавых местнических споров. Чем же знаменит боярин Михайло Тучков и в связи с чем отношение к ^нему могло так сильно поколебаться? Многое объяснится, если вспомнить, что Тучков был дедом Андрея Курбского. В своем письме к изменнику князю Иван Грозный резко враждебно высказался о Тучкове, сопроводив свои слова таким обращением к его внуку: «Понеже еси порождение исчадия ехиднова, — по сему тако и яд отрыгаеши». В этом же письме Грозный вспоминает о боярской усобице 1539 г., в которой участвовал Тучков, но о его ссылке не говорит ничего.

 

Таким образом, выясняется, что Синодальный список (в первой, редактированной части) и приписки к нему сделаны раньше 1564 г., когда и сам Курбский и предки его поминались добрым словом в составляемой истории царствования, что Царственная книга и приписки к ней сделаны после 1564 г. Иначе говоря, очевидно, что измена Курбского и цитированное письмо Грозного от 5 июля 1564 г. хронологически лежат между двумя редакциями летописи. Дальнейшие исследования подтвердили этот вывод.

 

Наиболее интересным вопросом при изучении приписок к Синодальному списку и к Царственной книге является, естественно, вопрос о том, кто их автор? Кто этот человек, который через самые бурные годы царствования Ивана IV пронес свое право беза- нелляционно и столько раз, сколько он считал нужным, править и переделывать официальную царскую летопись?

 

Он должен был быть в живых и находиться при дворе после 1564 г. Был лицом весьма полномочным, а при редактировании сводов являлся последней инстанцией. Его политические взгляды суть политические взгляды Грозного. Личности царя он исключительно предан.

 

Редактор этот —человек с большим политическим кругозором, он в курсе всех важных событий, происходящих как непосредственно возле и при участии царя, так и на самой отдаленной периферии государства. Он — участник взятия Казани (об этом бесспорно свидетельствуют его поправки). Он в деталях знаком с делом о боярском брожении 1553 г., следственным делом об измене князя Лобанова-Ростовского, с целым рядом других менее значительных дел.

Человеком, который безусловно отвечает веем без исключения установленным признакам автора приписок, является сам царь Иван IV Васильевич Грозный.

 

Изложенное еще не доказывает, что царь Иван был автором приписок к Лицевому своду, однако дает основание такое предположение сделать и заняться его проверкой.

Если наше предположение верно, то в других произведениях Грозного мы обязательно найдем элементы, родственные припискам по содержанию, по основной политической направленности и по оборотам речи.

 

Весьма существенным документом, вышедшим из- под пера Ивана Грозного, является его письмо к Андрею Курбскому от 5 июля 1564 г. В этом письме царь Иван высказал свои политические взгляды и парировал нападки противников из лагеря боярской оппозиции.

Посмоц *гм, не найдем ли мы сходства между содержанием приписок и содержанием письма. Рассмотрим все важные приписки в хронологическом порядке. Первая из них, сделанная на листах Синодального списка под 1539 г., добавлена к рассказу летописи о том, как в этом году произошли кровавые столкновения между двумя боярскими группировками — между Шуйскими и Вельскими. Приписка редактора дополняет рассказ подробностями.

 

Обратимся к письму Грозного к Курбскому. Здесь перечень боярских измен и распрей времен своего малолетства царь начинает1 именно с мятежа Шуйских в 1539 г. Иначе говоря, тот же эпизод, который привлек внимание редактора Синодального списка, вызвал его дополнения, и Грозным сочтен существенным фактом, подкрепляющим его аргументацию.

 

Следующая приписка к Синодальному списку подробно описывает новый мятеж Шуйских, который они учинили в 1542 г., силой захватив власть и расправившись со своими политическими соперниками. В письме Грозного и этот мятеж взят им в качестве следующей иллюстрации боярского разгула во времена его юности, причем сходство обоих рассказов совершенно очевидно. И в приписке, и в письме сообщается одно и то же, в приписке более подробно, в письме — короче. Приписка заканчивается следующими словами: «...а митрополит Иосаф в те поры пришел ко государю в комнату, и бояре пришли за ним ко государю в комнату шумом, и сослаша митрополита в Кирилов монастырь...». Этот же рассказ в письме заканчивается так: «Да митрополита Иосафа с великим бесчестием с митрополии согнаша».

Третья приписка к Синодальному списку относится к рассказу летописи о том, что в 1554 г. князь Семен Лобанов-Ростовский, войдя в сношения с литовским послом Станиславом Довойном, решил изменить, бежать в Литву, и о том, что был за это арестован. Летописец, рассказывая о допросе князя Семена Ростовского, пишет, что тот объяснил свою измену скудостью ума, «палаумьством». Редактор, вычеркнув в летописи слово «палаумьство», делает к тексту обширные приписки, которые придают делу совсем иные черты. Попытку Ростовского бежать в Литву он объясняет не глупостью его, а политическими причинами.

 

И этот факт именно в том самом освещении, в каком он дан в приписке, а не в летописи, мы тоже находим в письме Грозного к Курбскому. Снова мы видим явное сходство рассказа приписки с рассказом Ивана Грозного. Редактор, например, рассказывает, как князь Семен клеветал литовскому послу Станиславу Довойну на царя: «...что всех их (то есть бояр.— Д. А.) государь не жалует... да и тем нас истеснил, что женился — у боярина своего дочер взял, понял робу свою, и нам как служити своей сестре...». Грозный пишет о том же: «Своим изменным обычаем, литовским послом — пану Станиславу да Войну... душу изнесе, нас укоряючи и нашу царицу».

 

Итак, родство приписок к Синодальпому списку и письма Грозного к Курбскому — налицо. Особенно подчеркиваем, что Иван Грозный в качестве примеров боярских измен и бесчинств берет именно те три эпизода, которые привлекли также главное внимание автора приписок.

 

Обратимся теперь к Царственной книге. Возьмем первую большую приписку. Она сделана под 1543 г. Вычеркнув рассказ летописи о новом мятеже Шуйских в сентябре 1543 г., редактор заменяет его своим подробным рассказом о нем. В письме Грозного от 5 июля 1564 г. содержится такой же рассказ об этом же событии. Родство текстов и здесь полное. Совершенно очевидно, что рассказ приписки к Царственной книге о мятеже Шуйских в 1544 г. не что иное, как расширенный за счет указания имен виновников и бесчинств рассказ Грозного в ere ответе Курбскому.

 

Следующая приписка к Царственной книге под 1547 г. представляет особый интерес с точки зрения ее непосредственной связи с полемикой между Грозным и Курбским. Летопись под 1547 г. поместила рассказ о пожаре, бывшем в том году. Она рассказывала о том, что черные люди града Москвы «от великие скорби пожарные всколебашася... и пришедше во град и на площади убиша каменьем... болярина Юрья Васильевича Глинского». При редактировании Царственной книги редактор весь этот рассказ вычеркпул и взамен написал на полях свой рассказ, совершенно иначе излагающий события, связанные с пожаром 1547 г.

 

Статья летописи, сухо говорящая об убийстве черными людьми князя Юрия Глинского, под пером редактора превратилась в рассказ о коварном заговоре бояр, враждебных царю и его родственникам. Новый рассказ совершенно тождествен рассказу Ивана Грозного об этом же событии в письме к Курбскому.

 

Однако здесь интересен и другой вопрос: чем вызвано появление рассказа об обстоятельствах убийства Глинского? Ответ очевиден. Дело в том, что в своем первом письме к Ивану Грозному Курбский, осыпающий царя упреками, обвиняет его, в частности, в том, что он, царь, до того пал в своей греховности, что проливал кровь в церквах, да притом еще кровь безвинных людей. Грозный с гневом отвергает в своем письме такое обвинение. Несколько раз возвращаясь к этой теме, царь стремится доказать, что, наоборот, бояре-изменники безвинно проливали в церквах кровь. Прямым ответом на упрек Курбского звучат слова его рассказа об убийстве князя Юрия Глинского: «...князя Юрия Васильевича Глинского бесчеловечно выволокли в соборную церковь успения пресвятые Богородицы и убиша в церкви безвинно, против митрополича места, и кровью его помост церковный окровавивше...». Написав эти слова, Грозный для большей убедительности восклицает: «И сие во церкви святой убийств© его — всем ведомо!». Однако действительно ли всем было ведомо это убийство в церкви? Чтобы оно стало «всем ведомо», нужно было описать его в официальной летописи. Это и было сделано в приписке.

 

Изложенное подтверждает, что приписки к Царственной книге делались после того, как Курбский и царь в 1564 г. обменялись письмами, а приписки к Синодальному списку делались до того, как имела место эта переписка, в частности до того, как Курбский в своем письме впервые поставил вопрос о кровопролитии в церквах. Наряду с этим выясняется, что приписки к Царственной книге являются в основном не чем иным, как перенесением в летопись с целью укрепить ее авторитетом и увековечить как оправдательные, так и обвинительные доводы царя из его полемики с Курбским.

 

Самой большой и, может быть, самой интересной по своему содержанию является приписка, сделанная редактором к тексту Царственной книги под 1553 г. Она рассказывает о болезни царя в марте этого года и о происшедшем в это время боярском мятеже. В самом тексте Царственной книги о мятеже 1553 г. ничего не сказано. Рассказ, который счел необходимым приписать редактор, весьма пространен. Сличив его с тем, что об этих же событиях пишет Грозный в своем письме, мы убедимся, что приписка, как и в прежних случаях, лишь расширяет и детализирует написанное в нем.

 

Интересно отметить, что и письмо Грозного, и приписка после рассказа об этом мятеже делают вывод о том, что события 1553 г. послужили началом всей дальнейшей вражды в верхах Московского государства. Грозный в своем письме заканчивает рассказ так: «Попу же Сильвестру и Олексею (Адашеву. — Д. А.) оттоле не престающе вся злая советующе и утеснение горчайшее сотворити ... князю же Владимиру Андреевичу во всем убо хотение удержаще.. Приписка заканчивается следующими словами: «...ж оттоле бысть вражда нелмл государю с кмяагм Клади миром Андреевичем, а в боярах смута и мятеж, а цар ству почала быть во всем скудость».

 

Несомненная родственность текстов может считаться установленной. Рассказы первого письма Грозного и рассказы приписок к летописи по содержанию совпадают полностью. Изложение если и не всегда совпадает дословно, то всегда весьма сходно: те же мысли, те же краски, те же выводы. В некоторых случаях мы видели и дословное сходство изложения. С другой стороны, те различия, которые есть между рассказами Грозного в письме и рассказами приписок, — различия изложения, размера, количества имен и подробностей — доказывают, что прямое списывание из одного источника в другой исключается.

 

Если учесть хронологическую последовательность появления изучаемых произведений: приписки к Синодальному списку — письмо Грозного — приписки к Царственной книге, то с установлением родства этих памятников предположение о принадлежности их разным авторам исключается. Из такого предположения вытекало бы, что сначала Иван Грозный, отвечая Курбскому, заимствовал наиболее важные сюжеты и манеру изложения из приписок другого автора к Синодальному списку, зато потом этот другой автор, редактируя Царственную книгу, взял для своих новых дополнений все то, что было в царском письме сверх его первых приписок. Естественно, что такое «разделение труда» между царем и одним из его подданных предположить невозможно.

 

Приписки и письмо имеют, кроме того, еще один весьма важный общий признак: они в большинстве случаев являются единственными источниками тех сведений, которые сообщают. Например, такое значительное событие, как боярский мятеж 1553 г. во время болезни царя, не упоминается ни в одном другом источнике, кроме приписок и письма Грозного. Это также является признаком единого происхождения обоих источников.

 

Таким образом, и сходства и различия приписок с письмом приводят нас к выводу, что и письмо и припиоки написаны хоть и в разное время, для разных целей, но одним автором. Письмо, как известно, написано Иваном Грозным.

 

Особый интерес для данного исследования представляет собой уже упомянутая опись царского архива. Она свидетельствует о существовании при Иване IV хорошо поставленного государственного исторического архива, где в двухстах с лишним ящиках хранились документы самого различного происхождения, начиная от личной переписки великих князей, включая материалы сысков и кончая памятниками дипломатических сношений.

 

На указанной описи имеются пометки о том, когда и кем взят из архива тот или иной документ. Эти бесстрастные канцелярские записи приобретают значение объективного подтверяедения предположений, которые были сделаны выше. В описи читаем: «Ящик 174. А в нем отъезд и пытка во кияж Семенове деле Ростовского». Вверху отмечено: «Взят ко государю во княж Володимерова дела Ондреевича 1563 году июля в 20 день». Итак, мы узнаем, что в июле 1563 г. дело об отъезде и пытке князя Семена Лобанова-Ростовского было затребовано царем и направлено к нему. Мы знаем также, что рассказ об изменном деле князя Лобанова-Ростовского является содержанием самой большой и самой значительной приписки нашего редактора к тексту Синодального списка под 1554 г. Нельзя не поставить эти два обстоятельства в прямую связь между собой.

 

Царь Иван был в основном единственным человеком, пользовавшимся архивом. На описи царского архива сохранились пометки, рассказывающие о том, что с 4 по 14 августа 1566 г., возможно, ежедневно, а если нет, то по крайней мере 4, 6, 7, 8, 13, 14 августа царь лично проводил дни в своем архиве, пересматривал и перечитывал содержание всех его ящиков и множество документов (из 31 ящика) забрал с собой.

 

Среди этих документов мы видим в основном поручные записи (о взятии на поруки) и притом именно о тех лицах, которые отрицательно упоминаются в приписках.

Опись царского архива сохранила для нас еще одну запись, которая также подтверждает наши предположения: «Ящик 224. А в нем списки, что писати в летописец лета новые, прибраны от лета 1560 и до лета 1568». В 1568 г. летописец и тетради посланы «ко государю в Слободу».

 

Итак, сделанные ранее наблюдения получили документальное подтверждение: Иван Грозный — вот кто брал из архива листы «что писати в летописец лета новые» для проверки, утверждения и редактирования.

 

Признав приписки произведениями Ивана Грозного, мы должны либо признать почерк их написания его автографом, либо отвергнуть такое мнение. Естественно, что отсутствие в нашем распоряжении другого автографа Ивана Грозного делает обнаружение его собственноручных записей весьма желательным.

 

Представляется очевидным, что приписки на листах Синодального списка и Царственной книги делал человек, который эти памятники читал и тут же в процессе чтения исправлял и дополнял летопись. Кроме ряда больших и важных приписок па листах Царственной книги имеется еще несколько десятков мелких замечаний, добавлений и исправлений. При такого рода тщательной корректуре исключается всякая другая форма работы, кроме личного чтения текста и внесения поправок в процессе этого чтения.

 

Приписки не списывались откуда-то, а сочинялись с усилиями и сомнениями, присущими только творчеству. Это видно из бесчисленных зачеркиваний и исправлений, сделанных в ходе письма. Сама техника приписывания нового содержания к тесту летописи также исключает всякую иную форму работы, кроме личного чтения и пометок в процессе его. Взять, например, ту же приписку к Синодальному списку об измене князя Семена Лобанова-Ростовского. Приписки сделаны между строк, справа, слева, на полях. Таким путем редактировать текст под диктовку невозможно.

 

Накопец, сильнейшим средством утвердиться в мнении о том, что приписки наносил на бумагу Лицевого свода тот, кто их сочинил, является характер зачеркиваний, произведенных в ходе работы. Например, автор приписки писал «чт», потом зачеркивал, потом все же писал «чтобы», писал «и», зачеркивал, но потом все же писал «и», писал «бояре», зачеркивал, потом снова писал «бояре» и т. д. Значит, писавший сам обдумывал, что ему писать, сомневался, вычеркивал, но потом решал восстановить зачеркнутое слово. Переписчику не приходится раздумывать — писать данное слово или нет, ведь он следует своему образцу. Кроме того, сплошь и рядом писавший начинал слово, а потом вдруг, ие закончив его, перечеркивал. Таким образом, на бумаге оказывались зачеркйутыми слова, написанные лишь частично, т. е. отдельные слоги или одна, две, три буквы. Такого рода зачеркивания не могут появляться систематически при диктовке одного лица другому. Из трех возможных способов нанесения текста приписок на поля летописи — списывание с образца, письмо под диктовку и личная запись их автора в процессе чтения — два первых бесспорно отпадают. Значит, единственно возможным ответом на поставленный вопрос является такой: перед нами автограф Ивана Грозного.

 

Приписки к Лицевым сводам XVI в. стали темой кандидатской диссертации автора этих строк. Основное содержание исследования было опубликовано в «Исторических записках» Академии наук СССР.

 

Опубликование в 1947—1948 гг. работы, в которой доказывалось, что Грозный сознательно и настойчиво подменял в создававшемся по его указанию историческом труде действительную историю своего царствования своим собственным ее вариантом, тенденциозно освещал события, «казнил» и «миловал» на страницах летописи бывших сподвижников по своему произволу в зависимости от отношения к ним на момент редактирования летописи — не могло пройти в те годы мимо внимания соответствующих инстанций. Тем более, что автор исследования об Иване Грозном ни разу не сослался на труды И. В. Сталина. Известно, что в то время без ссылок на его труды не обходилась в принципе ни одна научная работа, будь то медицина, геология, математика и в особенности на историческую тему.

 

В моих статьях усмотрели сделанные на материале XVI в. намеки на обстоятельства создания Краткого курса истории ВКП(б), который, как известно, составлялся и редактировался при активном личном участии Сталина и содержал обвинения его бывших соратников во всех смертных грехах.

 

После XX съезда КПСС, когда обстановка в исторической науке в некоторой степени пормализовалась, интерес к вопросу о редактировании Иваном Грозным истории его царствования возродился. В 1963 г. была издана книга писателя Р. Т. Пересветова «Тайны выцветших строк», в которой история летописных приписок была рассказана в популярной форме на основании моих публикаций 1947—1948 гг.

 

Первым научным откликом на публикацию о приписках к Лицевому своду была статья С. Б. Веселовского, написанная еще в 1947 г. «Я принимаю, — писал Веселовский, — и считаю вполне убедительно обоснованными почти все выводы Д. Н. Альшица... авторство Ивана Грозного в этом деле можно считать неопровержимо доказанным».  К сожалению, отзыв С. Б. Веселовского дошел до меня только 15 лет спустя, в 1963 г., когда была опубликована книга его трудов, не увидевших света при жизни автора.

 

Существующие на сегодняшний день многочисленные суждения историков о приписках к лицевым сводам XVI в. можно свести к трем основным позициям.

 

Вслед за С. Б. Веселовским подавляющее большинство исследователей признает доказанным, что автором редакционных приписок и поправок к летописи является Иван Грозный. Вместе с тем многие исследователи оспаривают утверждение, что они написаны им собственноручно. И, наконец, третье. Некоторые историки не согласны с моей датировкой приписок, с тем, что они делались в два приема — первый раз до начала опричнины, до первого письма Грозного Курбскому, т. е. в 1563 г., а второй раз после 1564 г., но до 1570 г., скорее всего, в 1568 г. Мои оппоненты считают, что все приписки делались одновременно, притом не до 1570 г., а в конце 70-х и даже в начале 80-х гг., что вся работа над Лицевым сводом проходила в последние годы жизни Ивана Грозного и оборвалась после его смерти.

 

Основная критика датировки идет по линии исследования бумаги, на которой написаны листы Лицевого летописного свода. Известно, что она была закуплена во Франции. Как утверждают академик Н. П. Лихачев и его современные последователи — Б. М. Клосс, В. В. Морозов, А. А. Амосов и др., большинство дошедших до нас датированных документов, написанных на такой же бумаге, что и Лицевые своды, относится к концу 70-х и к 80-м гг. XVI в. При этом, однако, они отмечают, что сохранились рукописи, написанные на той же бумаге, что и Лицевой свод, но датированные 50—60-ми гг. XVI в.

 

Не вдаваясь в подробности, можно сказать, что наблюдения специалистов-палеографов, бесспорные сами но себе, не дают оснований для пересмотра предложен- ной мною датировки создания Лицевого свода и приписок Ивана Грозного. Тем более, что авторитетный исследователь палеографических особенностей этих памятников Б. М. Клосс без всяких колебаний утверждает, что бумага именно той части Лицевого свода, на которой имеются знаменитые приписки, сделанные при том или ином участии царя, произведена в 60—70-х гг. XVI в.  Таким образом, на основании сказанного можно заключить, что «бумажный бум», возникший вокруг вопроса о времени создания и редактирования Лицевого свода, не должен заглушить голос собственно исторических свидетельств источников. Ведь помимо водяных знаков и других особенностей бумаги сами исторические документы имеют пе менее объективные «мозговые знаки», т. е. признаки тех мыслей и намерений, которые руководили пером автора того или иного документа. Попытки пересмотра датировки создания лицевых сводов и приписок Ивана Грозного на основании исследования водяных знаков не должны мешать осмыслению тех сведений, которые вытекают из многочисленных исторических источников того времени. Между тем принятие новой (точнее, возвращение к старой, по Н. 11. Лихачеву) датировки происхождения приписок Грозного приводит к целому ряду, можно сказать, даже к системе явных натяжек в истолковании исторических фактов.

 

Посмотрим, что получается в результате «перетягивания» наиболее значительных для данной темы фактов в далекие от них по времени 80-е гг.

 

Как сообщает опись, царь с 4-го по 14-е августа 1566 г. едва ли не ежедневно посещал свой архив, лично просмотрел содержание 31 ящика и многие дела взял к себе. Материалы дел, содержавшихся в этих ящиках, нашли отражение в его приписках к Лицевому своду. Допускать, что и эти материалы царь использовал лет через 15 после того, как взял их из архива, — тоже явная натяжка.

 

Далее. Всеми историками отмечено исключительное внимание автора приписок к подчеркиванию роли царя Ивана IV в победе над Казанью. Те, кто считает, что они сделаны в 80-е гг., объясняют этот факт тем, что Курбский в своей «Истории» всячески принижает роль Грозного в этих событиях, поэтому-де приписки являются в этой части ответом на «Историю» Курбского. Однако вполне очевидно, что величие самого факта взятия Казани — вполне достаточный повод для царя подчеркнуть свою роль в этих событиях. Тем более, что именно в своем первом письме к Курбскому, т. е. в 1564 г., Грозный гневно обрушивается на воевод, нерадиво действовавших под Казанью, а затем чуть не погубивших русское войско в преждевременном штурме, подчеркивая при этом свою решающую роль в победе над Казанским ханством.

 

А как быть с тем фактом, что в Лицевом своде помещен подробный рассказ о введении опричнины н слово «опричнина» в нем фигурирует многократно и без всяких оговорок? Мы ведь знаем, что с 1572 г. слово «опричнина» исчезло из документов и было заменено словом «двор».

 

Враждебное отношение, выраженное в приписках, к двоюродному брату царя Владимиру Старицкому и его родичам оппоненты нашей точки зрения объясняют тем, что в конце 70-х гг. «неприязнь» к Стариц- ким усилилась. Можно ли, однако, считать, что неприязнь к покойникам в большей степени толкала на сведение с ними счетов на страницах летописи, чем реальная политическая вражда, приведшая к уничтожению Старицких в конце 60-х гг.? Странно выглядит этот рецидив прежней ненависти в 80-е гг., в период составления поминальных синодиков по ранее убиенным.

 

В этой же связи особенно неубедительно звучит рассуждение о запоздалом посмертном возвеличении в летописи бывшего главы Посольского приказа дьяка Ивана Висковатого, казненного Грозным в 1570 г. «за измену». В приписке к тексту Лицевого свода под 1553 г., повествующей о боярском мятеже, будто бы имевшем тогда место у постели больного царя, буквально пропет гимн верности Висковатого. Более того, как отмечает С. О. Шмидт, Висковатый дважды изображен в самом лучшем виде на миниатюрах, иллюстрирующих текст царской приписки о мятеже 1553 г. Из этого следует вполне естественный вывод о том, что приписки и миниатюры делались до того, как Висковатый попал в опалу и был казнен как злейший враг царя.

 

Этот факт создает немалые трудности для сторон- пиков гипотезы о позднем происхождении приписок к Лицевому своду. С. О. Шмидт вынужден признать, что подобные тексты й иллюстрации ие могли появиться «вскоре после опалы Висковатого». Как видим, выход из положения исследователь находит в слове «вскоре».

 

Да, сразу же после казни петь гимны своему врагу Иван Грозный не стал бы, а несколько позже — это, оказывается, возможно. Данная приписка — верный знак реабилитации Висковатого, замечает тем не менее Шмидт. Видимо, понимая шаткость своих рассуждений, исследователь вынужден оговориться: «Но даже и в таком случае остается не вполне понятным особое выпячивание положительной роли именно Висковатого. Думается, что это объясняется, в частности, тем, что при составлении вставок обращались не только к делопроизводственным документам, но и к каким-то летописным заготовкам тех лет, когда официальное летописание было делом Адашева и Висковатого». Что и требовалось доказать: содержание приписок, хотим мы этого или нет, все-таки восходит к 60-м гг. и не поддается усилиям передвинуть его в 80-е гг.

 

Еще Н. П. Лихачев обратил внимание на то, что книги статейных сношений с Польшей — записи переписки и всякого рода донесений дипломатов — под № 9 за 1570—1571 гг. и № 10 за 1575—1579 гг. написаны на такой же бумаге, на какой и лицевые своды. Зато книга №11 написана уже на другой бумаге. Отсюда следует, что закупленная во Франции бумага была израсходована в основном на официальную парадную царскую летопись (около 16 тыс. листов), а небольшой остаток ее, когда работа над летописью прекратилась. был использован в Посольском приказе на две служебные книги, писавшиеся обычно на обыкновенной бумаге. Поскольку роскошная бумага была использована на служебные надобности впервые в 1570 г., естественно заключить, что работа пад летописным сводом к этому моменту закончилась. Признавая правильность этого вывода, С. О. Шмидт тем не менее продолжает настаивать на том, что Лицевые своды создавались в конце 70-х—начале 80-х гг.  Получается, что работа пад царской Лицевой летописью закончилась раньше, чем пачалась. Верно-де и то, что в связи с ее окончанием остатки бумаги передали на другие нужды в 1570 г. (таково бесспорное время написания служебной книги № 9), но при этом «верно» и то, что работа только началась лет 10 спустя... Вот к каким трудностям порой приводит истолкование «мозговых знаков» источников в духе непременной задан- ности гипотезы.

 

Представление о том, что лицевые своды и приписки к ним делались в эпоху «смягчения репрессивного режима», всякого рода покаяний и амнистий, вступают в непреодолимое противоречие с главным и вполне очевидным содержанием летописных рассказов и особенно приписок. Они насквозь полемичны и проникнуты воинствующей идеологией «самодержавства», замечает С. О. Шмидт. «Реестром зла», причиненного царю и государству боярами, справедливо характеризует приписки царя С. Б. Веселовский. Словом, попытки «пересадить» грандиозную эпопею создания Лицевых сводов и написания царем приписок — страстных, пронизанных духом острой и непримиримой политической борьбы — в эпоху «смягчения» и покаяния выглядят противоестественно. Подобная «трансплантация» неминуемо ведет, как мы видели, к отторжению друг от друга несовместимых, искусственно оживляемых тканей.

 

По вопросу, чьей рукой были нанесены на листы летописи скорописные приписки, типичную точку зрения наших оппонентов высказывает С. О. Шмидт. «Иван Грозный, — пишет исследователь, — наиболее вероятный автор или соавтор вставок в летописный текст и даже многих мелких редакционных замечаний, и это убедительно показано в исследованиях Д. Н. Алыпица. Но принимать летописную правку за собственноручную правку царя, за его автограф, нет серьезных оснований».

 

Посмотрим, каковы соображения, обосновывающие подобные сомнения.

Одно из них состоит в том, что царь вряд ли обладал «профессиональными» навыками редактора. Что в этом суждении верно, так это кавычки, поставленные к слову «профессиональные». В самом деле, кто из сановных лиц, ответственных за составление официальной летописи, обладал «профессиональными навыками редактора»? Митрополит Макарий? Дипломат Вискова- тый? Да и какие «навыки редактора» проявил автор приписок на листах Лицевого свода? Умение грамотно писать, заполнять свободные места на листах, давать указания, педантично уличать сроих цодчиненных ё ошибках... Последнее, если учитывать, что многйё ошибки текста остались неисправленными, не навык редактора, а свойство характера, вполне присущее Ивану Грозному. Более того, ошибки, повторы и тому подобные огрехи самого автора приписок свидетельствуют как раз об отсутствии у него «профессиональных» навыков редактора, а также о полном отсутствии у него чувства какой бы то ни было ответственности перед кем-либо. Такую «безответственность» навряд ли мог позволить себе кто-нибудь из царских подчиненных, хорошо знавших, что царь лично и активно вмешивается в процесс создания летописи. Дотошность и скрупулезность необычайно характерны для Грозного как для писателя. Любой написанный им текст создает впечатление, что автор сидел обложенный книгами, тщательно выписывал и сверял бесчисленные цитаты. Мы видим его углубленным в сложные генеалогические изыскания при разборе местнических дел, корпящим над архивными делами...

 

А вот и еще один аргумент, приводимый в пользу того, что Грозный будто бы не мог собственноручно делать пометы на летописных листах. Он состоит в следующем. С конца 1570-х гг., утверждает С. О. Шмидт, Ивану Грозному физически было трудно делать пометы на рукописях столь большого формата, как Лицевые своды. Думается, что этот аргумент и вовсе нельзя считать убедительным.

 

Во-первых, как известно, приписки делались не на рукописях большого формата, а на отдельных, еще не переплетенных листах. (Кстати сказать, неясно, почему трудно делать пометы на рукописи любого формата, если она лежит на пюпитре)? А во-вторых, как мы видели, и не надо «заставлять» заниматься правкой летописи больного, умирающего царя. Его и нужно оставить за этой работой в 60-х гг., когда он был полон сил, энергии и активной ненависти к своим врагам.

 

Главное сомнение по поводу того, что царь делал приписки собственноручно, фактически сводится к тому, что Грозный был царем. С таким же успехом можно удивляться тому, что Петр I собственноручно вытачивал детали на токарном станке, что Екатерина II самолично написала шесть томов Российской истории, собирая и изучая для этой цели многочисленные исторические источники. Что касается Грозного, — он был человек пищущий, любивший писать и много писавший.

 

С. О. Шмидт в конечном счете приходит к такому заключению о своих выводах: «Автор сам созиает не- равнопрочность отдельных частей его конструкции. Многие положения данной работы в той или иной степени гипотетичны».

 

Памятник, который Иван Грозный замыслил воздвигнуть себе, или, вернее сказать, задуманному им делу создания единого и могучего самодержавного Московского царства, ему достроить не удалось. И не по той элементарной причине, что в самый разгар работ «главный архитектор» вдруг скончался. Дело, как нам представляется, в другом.

 

Грандиозное сооружение Грозного и не могло быть завершено, как не могла быть достроена «до самого неба» Вавилонская башня.

 

Идея возвеличения самодержавной монархии в качестве венца и конечной вершины исторического развития, как известно, не Грозным порождена и не на нем окончила свое существование.

 

Апология монархической формы правления всегда была предельно далека от истинного понимания социальной и политической сути монархической власти. Великий философ XIX в., основоположник диалектического метода в изучении исторических событий Гегель, объявив прусскую монархию вершиной и конечным результатом развития «мирового духа», оказался ничуть не ближе к истине, чем русский самодержец XVI в. — метафизик и мистик по своим философским воззрениям Иван Васильевич Грозный.

 

Претензии монархических правителей, хотя бы самых законных, на признание их власти высшей и наиболее совершенной формой политического правления, по сути дела являются не чем иным, как высшей формой самозванства.

 

Ивану Грозному довелось при жизни испытать всю пепрочность своей идеи о венчающем, завершающем историю характере установленного им «самодержав- ства». Он успел убедиться, что история не прекратила своего течения. Более того, ее бурный поток устремился отнюдь не по тому руслу, по которому его хотел направить «царь и государь всея Руси по божьему велению, а не по многомятежному человеческому хоте- пию» Иван IV. Стоило ему одолеть одних своих «изменников» и «недоброхотов», как словно из-под земли вырастали новые их когорты и легионы. Стоило ему, например, принять вепец самодержавного даря и подавить «старых» родовитых бояр, как своп же соратники и «советники», набравшие силу, стали «снимать с него власть» и «государиться» сами. Только разгромил оп с помощью опричпины этих врагов, как появились новые из числа самих опричников. Вот и приходилось снова и снова перестраивать верхний птаж огромной идеологической пирамиды — последний том Лицевого летописного свода. При этом становилось все более очевидным, что завершить задуманный ггамятпик великим успехам и славным делам удастся пе скоро. Едва успел царь, потратив много труда и сил. возвеличить в царской летописи свою победу пад Казанским ханством, как случилось страшное поражение от «бессермен- ского» крымского хана, завершившееся сожжением Москвы. Настала полоса поражений в Ливонии. Нищала и приходила в запустей но страна..

 

Возможно, что мысль о завершении последнего тома Лицевого летописного свода и продолжала жить в намерениях Ивана Грозного. Но история давала все мепьгпе и меиытте материала для рассказов о внутренних и внешних победах, успехах, о процветании царской державы. Вспомним, что последними словами последней по времени появления приписки царя па листах Лицевого свода были такие: «И оттоле бысть. . . в боярах смута и мятеж, а государству почала быть во всем скудость». От такого печальпого признания, хотя и взваливавшего вину на «бояр», было надо думать, не просто, если не невозможно, перейти к другим, более радужным повествованиям. Вот в чем действительно серьезная причина того, что создание грандиозного летописного свода, памятника, возвеличивающего успехи царствования Грозного, остановилось.

 

 

К содержанию: САМОДЕРЖАВИЕ В РОССИИ. ГОСУДАРСТВО ИВАНА ГРОЗНОГО